Антон Адасинский: «Установка была такая — кайфовать от музыки»

Ленинградский рок-клуб в этом году отмечает свое 30-летие по-крупному — бывшие участники фестивалей на Рубинштейна, 13 собираются в эту субботу в«Юбилейном» вспомнить былые деньки и отжечь во здравие. Накануне масштабного шоу Михаил Рудин дозвонился до немецкого офиса «Derevo» и поговорил с основателем театра, хореографом, театральным и киноактером, по совместительству — музыкантом группы «АВИА» Антоном Адасинским об органе «Vermona», информационном перенасыщении и Сергее Курехине.

фото — Роман Екимов (http://butte-natte.livejournal.com/)

В феврале этого года «АВИА» дали свой первый концерт в этом веке в клубе «Космонавт» — это была разовая акция или реюнион?

Мы завязали когда-то эту историю по обоюдному согласию, посчитав, что выходим на уровень очень большой коммерции. Группа стала известной, начались гастроли по городам и весям — «АВИА» вдруг стала слишком правильной, популярной и всем подходящей. И Коля Гусев, автор всей концепции «АВИА» сказал — все, хватит. А полгода назад он позвонил мне и сказал, что сейчас самое время вернуть «АВИА» на сцену, потому что многие аспекты нынешней социальной жизни слишком напоминают то самое прошлое, и песни «АВИА» снова стали актуальны. Так что это возрождение проекта на полную катушку — в том виде, в котором он существовал тогда: с теми же словами, песнями, странными прибаутками. И я не ожидал такого результата: эта музыка совершенно иначе прозвучала в сегодняшнем дне. Это стало сильней, это стало страшней в какой-то степени, более остро; это очень жестко сцеплено с историей нашей страны, нашей психологией. Там, в «Космонавте» на сцене находились мои ученики, молодые ребята — танцевальная группа, — и, когда я увидел, как они воспринимают песни «АВИА», я был просто поражен тем, сколько же в людях всего этого до сих пор заложено.

YouTube Preview Image

Новые песни пишете?

Нет, того что есть, достаточно. Но Коля Гусев такой человек, ему только дай задание. Помимо того, что у него прекрасное музыкальное образование и глубочайшие познания в музыке — в рок-н-ролле и всем, что предшествовало и последовало — он же великолепный поэт. Только сейчас я внимательно расслушал глубокий романтизм, заложенный в песнях «АВИА». Раньше я прислушивался к безумной энергетике, к странном набору инструментов — а теперь понял, какие за этим стоят слова.

С чего для вас начинался рок-клуб?

«Странные Игры» под руководством покойного Саши Давыдова. Из этой группы вырос практически весь интересный рок-н-ролл — как минимум, питерский, а во многом и весь русский. Отсюда вышли и «АВИА», и «Игры» Вити Сологуба, и «Deadушки», и «Снега», огромное влияние было на группу «Н.О.М.» «Странные Игры» записали только две пластинки — но благодаря им появилось очень много интересной музыки. И мы сосуществовали с ними. Мне кажется, без «АВИА» рок-клуб был бы довольно однобокой картиной. То, как Коля пишет музыку, как она исполняется, на каких инструментах, в каком составе — очень оригинально и самобытно. И когда нам предложили участие в юбилейном концерте рок-клуба, мы даже не сомневались. Хочется показать людям — и прежде всего молодым ребятам, которые сейчас занимаются музыкой — насколько разнообразна была палитра в те годы.

YouTube Preview Image

Что конкретно мы отмечаем? Юбилей здания, юбилей идеи, юбилей ленинградского рок-н-ролла?

Хороший вопрос. Это ни в коем случае не сбор старичков, которые решили вдруг поиграть свою музыку на большой арене. Это, по-моему, такое зерно, горсточка, которую нужно бросить молодым музыкантам — ребята, посмотрите, сколько всего сделано, сколько прошло времени и как мало с тех пор появилось чего-то нового.

Это в некотором роде вызов сегодняшнему поколению. Давайте же, делайте что-нибудь свое. Потому что то, что сейчас звучит — это только попытки скопировать Запад. Это неинтересно. Это не наше. Это не про то, это не туда.

Я писал в анонсе, что рок-клуб сейчас переживает непростые времена, потому что некому его поддерживать и продолжать дело.

И это очень грустное зрелище. Все мы не вечны: и музыканты, и поэты, и люди с такой энергией, как Боб Гребенщиков — мы, в конце концов, исчезнем из этого мира. Но музыка не должна на этом остановиться. Беда в том, что сейчас все молодые ребята держат руку на пульсе сегодняшней музыки, звука, аранжировок. Это стало общим псевдоевропейским музыкальным лицом. Слишком много информации. И вместо того чтобы сидеть дома и усердно заниматься, практиковаться, учиться играть, они шарят по интернетам — а что сейчас играют, какие инструменты нужно купить — и все делают примерно как «там». Но «там» — это там, а «здесь» — это здесь. У нас же ничего этого не было.

Вячеслав Бутусов рассказывал когда-то, что до их родного Екатеринбурга информация не доходила вообще и они чуть ли не аккорды сами выдумывали, не на кого было оглядываться.

Я это прекрасно понимаю. Мы же передавали с рук на руки запиленные пластинки, где-то в подвале слушали на бобинах «King Crimson» или «Gentle Giant» — и это был шок. Это было настолько далеко и настолько круто, что даже не было попыток приблизиться к этому. Мы все шли своей дорогой: есть «King Crimson» — ну вот и хорошо, а у нас есть вот так вот. Есть у них море комбиков и примочек — а у нас есть орган «Vermona» и колонки «Электрон-10». Просто было очень большое желание это делать, было в удовольствие играть свою музыку друзьям и знакомым, делать вечеринки, квартирники и подпольные концерты. Передавать людям музыкальный кайф. Установка была такая — кайфовать от музыки. Не было стремления делать революцию или орать со сцены пошлые тексты — все лучшие группы были, скажем так, «балладными». Не было «трэша», не было «харды» тяжелой — то есть «харда» была, но мы к ней относились, как к космонавтам. Они были какой-то отдельной популяцией. А мы старались делать позитивную музыку. Не было мата со сцены. Да даже в своей компании мы не матерились. Это я не к тому, что не знали слов. Просто это не имело смысла. Как-то это было слишком некрасиво, грубо... Мы — совершенно другое поколение. Сейчас очень много информации, и из-за этого все прекрасное нивелировалось, к сожалению. И это неизбежно.

Не отобрать сейчас у людей «айфонов» и «айпадов». Слава Полунин говорит, подождем, будет что-нибудь другое, мир не остановится на этом. Да будет, разумеется. Но мне хочется, чтобы это другое было таким же любвеобильным, таким же светлым, каким было тогда. Вот это самое главное. «Чернуха» и цинизм достали страшно.

А когда рок-клуб для вас закончился?

В какой-то степени концом рок-клуба была «Поп-механика» Сережи Курехина. Он удивительно все и всех привел к общему знаменателю. Очень высокую планку задал. Оказалось, что мы все можем выйти на одну сцену — и Боб, и Цой, и Эдуард Хиль, и кого там только не было, — и в конце концов наверняка придем к одному самому главному ответу.

Курехин только начал намекать на это — к сожалению, рано ушел. Но вот в этот момент идея рок-н-ролльных групп и вообще идея русского рок-н-ролла с треском провалилась. И слава Богу. Потому что рок-н-ролл — это не русская вещь, и уж тем более не советская вещь.

Это другая организация ума, воспитания, совершенно другая культура. Само слово «рок-н-ролл» или «рок-клуб» в России — это довольно большой нонсенс. Рок-клуб был просто объединением хороших людей, которые вот так выражали свои мысли. А Курехин сделал очень большое дело. Он великолепно нас всех построил, рассказал и доказал, что можно по-другому. Это был очень важный момент.

YouTube Preview Image

Андрей Горохов, автор книги «Музпросвет», лет десять назад писал, что русский рок-н-ролл вымирает, потому что не с чем бороться. В рок-н-ролле, дескать, нужно биться головой о стену и с чем-то или кем-то все время конфликтовать.

Существует очень много примеров, когда люди, которые начинали заниматься музыкой из чувства протеста, после первых же пластинок с головой уходили в саму музыку, настоящую. Это было с «Clash», было с «Sex Pistols». Начиная с попыток проломить головой стену, они пришли к тому, что стали писать музыку, которая выше всех этих протестов. Я уверен, что и у Гребенщикова, и у Шевчука, и у Кинчева такие вопросы возникали. Хватит орать про одно и то же — и мы ведь орали в «АВИА» — хочется писать более музыкальные вещи. Потому что музыкальные протесты не живут долго, не могут. Борис, например, уже так далеко ушел в качество музыки и в саму музыку, что какие-то социальные тексты его явно не интересуют. Посмотрите, как он относится к каждой ноте, как он сидит в Англии, оттачивая записи, какого качества выходят альбомы — он уже просто музыкант. Раньше он был гуру и философом, главным специалистом по сарказму и юмору на тему России и советской жизни. А сейчас это неважно. Он великолепный музыкант — и это самое главное. Раньше он виделся этаким бардом — когда мы еще маленькие были — у него были хорошие любопытные тексты, которые казались важней, чем сама музыка в «Аквариуме». Сейчас это уже просто Музыка. И это очень здорово.

Я думаю, что все мы к этому придем. Бросим странные слова и лозунги и придем к музыке. Уйдем в конце концов от политик; хотя бы потому, что стыдно быть на одной доске с теми, кто постоянно об этом говорит. Если мы станем думать о политике и петь о политике, значит, нас просто поймали на эту ерунду.

Потому что на самом деле этим мы ничего не изменим. Это только отнимает у нас время. Наши головы занимают какими-то нерешаемыми вопросами и проблемами, и мы начинаем хуже играть, хуже спать и хуже фантазировать.

А что же тогда значат ваши слова в начале разговора об актуальности песен «АВИА» сейчас? Это разве не социальные аспекты? В чем эта актуальность?

Да как раз в том, что, несмотря на старания, ничего не изменилось за эти 30 лет. Изменились дизайны автомобилей, марки одежды, названия денег. Но менталитет этого безумного геополитического содружества остался. И полтора поколения, которые прошли за эти 30 лет, ничего не изменили.

В этой стране по-прежнему трудно быть влюбленным, трудно быть в хорошем настроении, трудно гулять по парку, трудно даже медленно ходить.

Мы все еще несемся в какую-то пропасть и кроме доброго юмора и хорошей остроты нас больше ничего не спасет. «АВИА» — это форма защиты. Это не форма нападения, это форма защиты от сегодняшней ситуации. Только улыбка поможет нам сейчас нормально все пережить.

YouTube Preview Image

Разве это не попытка спрятаться головой в песок?

Нет, вряд ли. Головой в песок — это потеря времени. Лучше жить параллельно всему, жить как нормальный человек, думать по-другому, веселиться и мыслить по-другому; главное — не впадать в это бесконечное критиканство и размышления о ситуации. Потому что это будет конец света. Если молодые ребята, которым сейчас по 18 лет, будут рассуждать только о том, что происходит вокруг нас, будет просто неинтересно жить.

Этот менталитет мог измениться за прошедшее время?

Я не претендую на звание пророка или гуру, но я считаю, что это очень маленький срок для такой огромной мозоли и для этого уже больного, к сожалению, общества. И пока у большинства людей руки гребут к себе, так и будем жить. Люди хотят себе гораздо больше, чем есть у соседей, и в этот маразме бесконечного воровства все гибнет. Люди хотят все себе, все себе: и политически, и финансово, и эмоционально забрать. Пока я сижу на этом кресле, с этим портфелем, у меня есть два годика, пока меня не снимут — надо подворовать. Для такой измученной огромной страны прошло еще слишком мало времени.

Вы говорите удивительно созвучно с Петром Николаевичем Мамоновым, с которым я общался буквально месяц назад. Еще он говорил, что тогда, 30-40 лет назад было проще жить.

Слово «проще» правильное. У нас ведь одна маленькая голова из двух полушарий: нам не переварить, не скушать такое количество информации — и бессмысленной, и осмысленной — которое на нас свалилось. Раньше такого не было. Сейчас мы измучены тем, что нам сыпется в глаза, уши, со всех сторон. То, о чем мы даже не спрашивали, нам валится на голову, и все это мы впитываем, слышим, смотрим, перевариваем. Этот безумный мир так сложился, он так несется, что бедный человек этого не выдерживает. Поэтому, чтобы защититься, я хочу свой мирок как-то сберечь — и тяну к себе свою подушечку, свою квартирку, свою машинку: чтобы создать свою личную маленькую крепость, как-то защититься от всего этого сумасшествия, понять, что у меня есть вот это, это и вот это и не надо больше.

Раньше было проще. Было больше воздуха, было меньше слов. Меньше безумной рекламы, событий, газет, пошлятины — да, было проще и в этом мире можно было творить. Сейчас в этой духоте и напряжении творить очень тяжело, практически невозможно.



Код для блога:
Vkontakte:


Twitter:

Facebook Share:

Facebook Like:

Google+:

Вы можете оставить комментарий, используя свой аккаунт на Facebook или Twitter:

Connect with Facebook

или же заполнив форму ниже: